ЛЮБОВЬ ВОПЛОЩЕННАЯ (Книга первая. Глава первая)

ИНСТИТУТ

Начались приемные экзамены, и я поступила в Московский Зоотехнический институт птицеводства, который в то время находился близ Загорска (Сергиева Посада), в зданиях Вифанской духовной семинарии. Институт готовил зоотехников высшей квалификации.

В начале 1930-х годов в стране началось строительство первых птицефабрик, организованы были специализированные птицеводческие совхозы, фермы, инкубаторные станции. Для развития новой отрасли требовались специалисты. Поэтому приказом Народного комиссариата земледелия от 1 сентября 1930 года был организован на базе Московского зоотехнического института первый специализированный институт птицеводства. Для его размещения выбрали здания Вифанской духовной семинарии, которую закрыли после революции. Рядом с новым ВУЗом организовали также Научно-исследовательский институт птицеводства и при нём птицесовхоз. Все три учреждения объединили в единый учебно-научно-производственный комбинат. Ко времени моего поступления в институт Сергиев Посад переименовали уже в Загорск, а Вифанию – в Птицекомбинат.

Новый ВУЗ получил название Московский Зоотехнический институт птицеводства. Были созданы кафедры физиологии, анатомии, химии, инкубации и эмбриологии, разведения и генетики, зоотехнии, кормления, кормодобывания, марксизма-ленинизма и другие. Для преподавания пригласили лучших специалистов из других ВУЗов Москвы. Жили они в Загорске и в Москве. Наиболее солидных и известных профессоров возили на лекции в пролетке с бородатым кучером семинарских времен.

Здесь же в Вифании разместился и птицесовхоз, занявший несколько зданий и двухэтажный собор, в котором устроили инкубатор. За собором находилось разоренное кладбище с разбитыми крестами и могильными плитами, а за ним – пустырь, на котором построили птичники. Научно-исследовательский институт обосновался в бывшем семинарском лазарете, там же находились квартиры сотрудников. Сектор инкубации занял митрополичьи покои.

Позднее институт, совхоз и НИИП стали самостоятельными организациями, а поселок переименовали в Птицеград.

Мест в общежитии при институте было мало, и студентов помещали в арендованный жилой корпус бывшего Гефсиманского скита. Там я и поселилась в комнате вместе с тремя другими студентками. В дождливые и холодные дни приходилось идти лесом на занятия. Не раз целыми днями сидела на уроках и практических занятиях с мокрыми ногами. В аудиториях было холодно, так что приходилось заниматься в пальто. Часто отключали электричество, и тогда мы зажигали керосиновые лампы. Но все же в зданиях сохранялся дух старой семинарии. Вдоль стен стояли дубовые шкафы со сбитыми крестами, хранившие тонкий запах воска и ладана. Актовый зал более походил на храм,– один-два раза в неделю здесь показывали кинофильмы.

Первое полугодие я училась без стипендии, поскольку по анкете считалась дочерью служащего. Стипендия же давалась только детям рабочих и крестьян. Питалась кипятком с хлебом, немножко посыпанным сахарным песком.

Учиться начала с жадностью и огромным желанием побольше узнать, хорошо отвечала на занятиях. «Треугольник» группы (староста, профорг и комсорг) пошли в деканат и стали просить дать мне стипендию в порядке исключения. Я никого не просила об этом и не жаловалась никому. Стипендия была назначена. Господь все устроил. А после первых экзаменов сдала все экзамены на пятерки, и мне дали повышенную стипендию, которую получала до окончания института.

Моя трудная жизнь на первом курсе института была освещена дружбой с соседкой по комнате в общежитии – прекрасной девушкой Верой Бикеевой. Тут же с ней жила ее младшая сестра – девочка (мы ее почему-то шутя звали «Химия»). Вера воспитывала сестру, зарабатывая на жизнь в свободное от учебы время шитьем, она хорошо шила юбки, блузки. Зная мое полуголодное существование, она предложила мне питаться вместе с ними, отдавая ей часть стипендии. С радостью и благодарностью вошла я в этот «колхоз» с Верой и Надей. Вера готовила вкусные супы, борщи, и наше питание наладилось. Потом меня поместили в общежитие поселка Каляевка, и там мой дневной рацион снова состоял из хлеба и сахара с кипятком.

Когда я поступала в институт, то на экзамен по математике мы вошли в кабинет вместе с незнакомым юношей. Взяли билеты и начали решать задачи. Мне попался легкий билет, я быстро все сделала и увидела, что сосед мой забыл формулу и не может дальше решать задачу. Я написала эту формулу крупными буквами, подтолкнула к нему бумажку и пошла отвечать. Сдала на «отлично» и, выйдя из класса, стала ждать соседа по парте. Оказалось, что он сдал экзамен на четверку. Так я познакомилась с моим будущим мужем – Аршаком Арутюновичем Аракеляном из Нагорного Карабаха.

Я старалась помочь ему в учении, так как он слабо знал русский язык. Особенно трудно было ему на занятиях по анатомии, а мне все давалось легко. В институте учились студенты разных национальностей, и жили все очень дружно. Но один юноша-азербайджанец решил разрушить нашу дружбу. Однажды вечером он отозвал меня и сказал, что у Аршака нет серьезных намерений относительно меня, что у него на родине есть жена и что он использует меня, а потом бросит. Сказав это, он взял в рот кусочек хлеба, пожевал его и выплюнул. Это означало, что он говорил правду. Кроме того, он взял с меня слово, что я ничего не расскажу Аршаку о нашем разговоре.

Я перестала разговаривать с другом, встречаться с ним. Он был страшно удивлен и огорчен такой переменой. А я ведь дала слово и не могла его нарушить. Лишь после неблаговидного поступка со стороны того студента по отношению к Аршаку я рассказала ему о причине разрыва. Вскоре от брата Аршака пришло письмо на мое имя, где он писал о любви Аршака ко мне и о том, что никакой жены у него нет и не было. Дружба наша восстановилась.

Мы часто гуляли в прекрасном лесу, весной собирали фиалки. Даже если я не могла, пойти, он сам приносил мне букетик наших любимых цветов. Особенно благоухали они ночью.

Когда я училась на втором курсе, освободилось место в общежитии при институте. В огромной комнате, где раньше, в монастырские времена жили паломники, теперь обитали шестнадцать студенток. Около каждой кровати стояла тумбочка. За занавеской при входе находилась вешалка, а посреди комнаты стоял длинный стол. На нем мы завтракали, ужинали (если было что поесть, а такое бывало не всегда) и готовились к занятиям. Зимой я очень мерзла в общежитии на тонком матраце и под тонким холодным одеялом. Аршаку с Кавказа прислали шерстяной стеганый матрац, и он ночью принес его к дверям нашей комнаты мне в подарок. Я быстро постелила его, чтобы никто из соседок не заметил. Всю зиму мне было тепло, мягко и радостно от доброты уже любимого человека.

Так получалось, что в институте я всех мирила: мои подруги и юноши, учившиеся на нашем курсе, приходили ко мне и рассказывали о себе, доверяя свои тайны. Даже те, кто уже поженились, продолжали приходить ко мне и делиться своими проблемами, зная, что никто и никогда не узнает от меня, о чем они говорили. Друзья в шутку называли меня «член коллегии защиты». Бывали и трудные случаи. Мою подругу бросил муж; она горько рыдала, придя ко мне. Я гладила ее по головке, успокаивала, говорила разные ласковые слова,– и мне удалось ее убедить, что жизнь продолжается и не нужно так убиваться…

Среди студенток нашего курса была девушка удивительной красоты по имени Нина – дочь священника. У нее был чудесный голос, и она участвовала в самодеятельности, а когда запевала в общежитии, мы не могли наслушаться. Ее полюбил один юноша, тоже наш студент, и они поженились и даже венчались в церкви. Тогда его вызвали на комсомольское собрание и стали прорабатывать, как он, будучи комсомольцем, решился связать свою жизнь с «чуждым элементом». Он горячо защищался, говорил, что любит свою жену и если это не совместимо с пребыванием в комсомоле, то он готов положить на стол свой комсомольский билет, но разводиться с любимой женой не будет. Мы очень сочувствовали ему и восхищались его поступком. И, слава Богу,– никаких особых последствий не было, кроме объявленного ему выговора.

Автобусы тогда не ходили, и в Загорск я ходила пешком. Каждое воскресенье, после завтрака у тети, я говорила, что иду гулять, а сама шла в церковь на литургию. Тетя не хотела, чтобы я посещала храм. В институте также никто не знал об этом, иначе бы сразу исключили. В Троице-Сергиевой Лавре в то время не было служб, а располагались какие-то учреждения, там же был педагогический техникум.

Когда я поступила в институт, то сразу же ушла жить в общежитие. Со временем дядя меня полюбил, как родную дочь, и общаться с ним было намного радостнее и легче, чем с тетушкой. Всю учебную неделю я находилась в общежитии, а по воскресеньям приходила к тете с дядей. Я много помогала им, особенно на огороде,– мне была привычна эта работа. Мы с дядей Яшей копали огород, разносили навоз на носилках, сажали грядки. Был у них поросенок и куры, я кормила их. Но однажды поросенок съел курицу, и тетя меня очень сильно ругала, хотя никакой вины моей в этом не было. Каждый раз, когда я приходила к ним, она снова напоминала мне об этой курице. Мне было так тяжело это слушать, что я решила не приходить к ним в очередное воскресенье.

Рано утром в понедельник раздался стук в дверь нашей комнаты в общежитии. Я открыла ее,– на пороге стояла тетя Клава.
– Ты почему не пришла вчера,– спросила она,– больше так не делай, обязательно приходи. И пригласи к нам мальчика, с которым дружишь.

Я пригласила Аршака, с которым тогда дружила, он посидел у тетушки, попили чай. Когда Аршак ушел, тетя Клава сказала:
– Я видела, как этот мальчик на тебя смотрит, он тебя любит. Пусть лучше он тебя больше любит, чем ты его, тогда ты будешь счастлива в замужестве.

Когда я уходила из их дома, дядя Яша обязательно поцелует меня в лоб и потихоньку несколько рублей в карман сунет,– эти деньги были для меня таким подспорьем, на них я обычно обедала в столовой.
Но вдруг тетя заболела, отвезли ее в местную больницу. Я сразу поехала к ней; меня почему-то не пускали. Я плакала, просила разрешить войти в палату, меня все-таки пустили и я посидела возле нее. Во время ее болезни я каждый день приезжала к дяде Яше из института, а это довольно далеко: готовила ему обед, стирала, убирала, потом закрою дом на ключ и ухожу,– ночевать не оставалась, так как очень рано пришлось бы вставать, да и добираться трудно.

Неожиданно выяснилось, что у тети Клавы перитонит. Надо было срочно везти ее в Москву на операцию. Машину достать не удалось, и мы вдвоем с дядей Яшей на носилках понесли ее к железнодорожной станции, а затем на электричке в Москву. На остановке «Второй пост» находилась железнодорожная больница. Мы вынесли тетушку из электрички и поплелись к больнице. Даже сейчас, когда прошло столько лет, помню, как трудно было мне нести. Стоял мороз, руки окоченели, я изнемогала, дрожала от холода в своем легком пальтишке. Путь лежал вверх по лестнице, потом вниз, через пути. Я молилась про себя со слезами: «Господи, только бы не уронить!» – Все же мы донесли нашу тетю Клаву.

Через несколько дней я приехала в больницу и узнала о ее смерти. Мне рассказали, что перед смертью она плакала и жалела, что плохо относилась ко мне, обижала, она просила передать мне, что просит у меня прощения за то, что так ругала из-за пропавшей курицы. Но я совсем не обижалась, я любила свою тетушку, была благодарна ей за все доброе и сама просила у нее прощения. Перед смертью она велела похоронить ее по-христиански. Тогда еще совершались службы в храме на проспекте Красной Армии. Там ее и отпели, рядом с домом, где она жила.

Когда тетя Клава умерла, я нашла ее письмо к моему папе, в котором были такие строки: «Маруся встречается с очень хорошим юношей». Я так благодарна тетушке за эти слова. Ведь папа тревожился за меня, боялся, что мой избранник увезет меня на Кавказ. Но я не хотела выходить замуж без благословения родителя, и слова тети Клавы подействовали на папу. Он тут же приехал к нам в Сергиев Посад, как раз у него был отпуск. Аршак уступил ему свою кровать в общежитии. Папа был доволен встречей с ним и дал мне свое благословение на брак, только чтобы все было оформлено, семья должна быть законная, а не так, как многие жили тогда, не расписываясь. Когда мы прощались с ним на станции, он перекрестил меня и поцеловал.

Все сокурсники разъезжались по домам на каникулы, а я оставалась в общежитии – для меня не было места в доме мачехи. Папа еще при жизни мамы стал выпивать, и нужно сказать, что Агриппине Михайловне удавалось удерживать его от этой страсти.

Очень полюбила я театр. По обычаю в день стипендии я ехала в Москву, вставала в очередь за билетами в Большой театр у предварительной билетной кассы (сбоку Большого театра) и покупала самые дешевые билеты на два или три спектакля, заранее изучив схему расположения мест. Места выбирала у самого барьера – обычно первый ряд какого-либо яруса. Для меня ничего не значило, что на постановке «Бахчисарайский фонтан» я видела лысину хана, или как в люк опускали «Снегурочку» – Л. Барсову, когда она по ходу представления «таяла». Музыка, пение очаровывали меня и помогали забыть обо всем на свете. Балеты: «Щелкунчик», «Жизель», «Лебединое озеро», «Пламя Парижа»; оперы: «Мазепа», «Евгений Онегин», «Травиата», «Риголетто», «Снегурочка», «Садко», «Дубровский», «Хованщина» и другие,– я пересмотрела практически весь репертуар Большого театра.

Несмотря на трудные условия и бедность, жизнь казалась нам замечательной и интересной: лекции и доклады в подшефных селах и совхозах, концерты самодеятельности. Особенно популярен был наш струнный оркестр, который возглавлял Женя Юпатов. Мы устраивали диспуты, например на такие темы: «Наблюдение и эксперимент в научных исследованиях», «Анекдот как буржуазный пережиток». Общими усилиями студенты выстроили стадион, где проводились различные соревнования. Зимой катались на лыжах и на коньках или съезжали с гор на еловых ветках – это было любимым нашим зимним развлечением. Летом большим утешением для студентов были пруды, находившиеся в ведении рыбного хозяйства, разводившего карпов. Купаться на пруды ходили через плотину на Зеленый мыс, где был тихий песчаный пляж. За прудом начинался лес, куда ходили за грибами и ягодами.

В 1938 году в связи с ремонтом зданий наш институт перевели в город Балашиху и слили с Московским пушно-меховым институтом. Этот институт находился не в ведении Министерства высшего образования, а в системе Министерства внешней торговли, поскольку готовил специалистов по пушнине и охотоведов. А пушнина, как известно, была в те годы одним из главных экспортных товаров нашей страны. Огромное ее количество продавалось на ежегодных аукционах. В 1931 году по решению Внешторга институт перевели со Смоленской площади в Балашиху, создали отдельный факультет звероводства и охотоведения, а затем и овцеводства. После слияния наш институт стал называться Зоотехническим с тремя факультетами: охотоведения, овцеводства и птицеводства.

Перебравшись в Балашиху, я осталась учиться на факультете птицеводства, а Аршак перевелся на факультет овцеводства. Институт был расположен на возвышенности в очень живописном месте, внизу текла река Пехра. До революции здесь располагалась усадьба князей Голицыных. (Позже имение купил у Голицыных генерал Раоп). Здания усадьбы к тому времени обветшали. Началось строительство учебных корпусов. Построено было тринадцать двухэтажных деревянных зданий, в которых размещались общежития, читальный зал, баня.

Администрация занимала старинный усадебный особняк. В кирпичном пятиэтажном здании располагались учебные аудитории, во втором пятиэтажном здании было студенческое общежитие. В подвале его позднее устроен был продовольственный магазин, но во время нашей учебы приходилось все продукты покупать в Балашихе. Для этого надо было пройти километра три вдоль Пехры до станции. В общежитии было чисто, составлялся график дежурств: все убирались по очереди, а утром и вечером ходили в кубовую за кипятком.
В институте не было электричества, работал движок, который часто выходил из строя. Поэтому нам приходилось сидеть без света.

Бывало, показывали кинофильмы с помощью передвижки, которую привозили из Балашихи, но случалось это редко. Когда гас свет или рвалась пленка, ребята дружно стучали ногами по полу и кричали:
– Сапожники! Сапожники!
Смотрели мы фильмы 30-х годов: «Волга-Волга», Свинарка и пастух» и другие, показывали и старые немые фильмы.

В институте был спортивный зал, парикмахерская, столовая для студентов и отдельный преподавательский зал. Питание было очень скудное: какой-нибудь жиденький суп с вермишелью, на второе – каши, картошка; мясо или рыба бывали очень редко. Те, кто не получали помощь от родных, жили голодно, но по молодости всё терпели, и было весело.

Жили мы одной семьей. Из Балашихи выезжали редко, в основном это были походы в театр. Нужно было дойти пешком до станции и дальше электричкой до Москвы. Возвращались очень поздно, идти к общежитию от станции было очень страшно, особенно зимой. Как сейчас помню: ночь, ледяная тропинка, застывшая река, заснеженные поля вокруг, кто-то сзади догоняет,– и тогда я припускаю бегом к общежитию.

В комнатах и аудиториях было холодно: все мы мерзли, к тому же и одежда была неважная. Наш институт был окружен густым лесом, так что мы катались зимой на лыжах, которые выдавали напрокат, устраивались соревнования. Кроме того, зимой заливали каток,– коньки также выдавали в институте. Рядом с общежитием находилась волейбольная площадка, играли часто, разделившись на команды,– проигравшие вылетали.

Купаться в Пехре было нельзя, так как выше по течению находился завод, который сливал краску в воду.

При институте был клуб. Иногда устраивались вечера отдыха с танцами. Но случалось это редко, голодно было многим,– не до танцев. На сцене стояло разбитое пианино. Имелся при клубе хоровой кружок, участники которого ездили по колхозам с концертами. Великим утешением для меня и моих подруг был великолепный старинный парк – идеальное место для влюбленных. Часами гуляли мы там, не замечая времени.
Преподавательский состав возили из Москвы автобусами: в 8 часов утра из Москвы, а в 19 часов – обратно. Преподавал у нас цвет русской науки,– ведущие сотрудники Академии Наук СССР, Тимирязевской академии и других ВУЗов Москвы, прекрасные лекторы, крупные ученые. У нас была огромная тяга к знаниям, было много энтузиазма, надежд на новую счастливую жизнь. Мы жадно впитывали то, что давали нам профессора и преподаватели, старательно исполняли все задания, долгие часы просиживали в читальном зале.

Но конечно, эпоха накладывала свой отпечаток. Нередко любимые наши профессора исчезали, и тогда изымались из библиотеки написанные ими учебники и пособия, после чего мы шепотом сообщали друг другу, что они оказались «врагами народа». Шла борьба с «идеалистическими и буржуазными» течениями в биологической науке, и некоторые наши преподаватели – ученые с мировым именем, вынуждены были уходить со своих кафедр и подвизаться в качестве простых школьных учителей. А бывало, что снимались со стен портреты известных ученых, обвиненных в разных «измах», или, что еще страшнее,– в шпионаже.

Практические занятия птицеводы проходили в совхозе на станции Салтыковка и в так называемом «Птицерассаднике». На территории института была небольшая ферма, где мы проходили практику – обучались кормлению животных. Кроме того, здесь проходили практические занятия по анатомии животных. Начиная со второго курса, студенты ездили летом на практику; я побывала в Тамбовской области, дважды меня направляли в Среднюю Азию. Помню, меня удивило, что в одном котле кипятили сначала чай, а потом готовили беш-бармак, то есть варили мясо. Первая фраза, которую я выучила в Казахстане, была: «Чой жок, сохар жок, басма ураде» (то есть «чая нет, сахара нет, голова болит»). Здесь я впервые увидела живых верблюдов.

***

На территории усадьбы находилась домовая церковь Голицыных во имя Преображения Господня. Когда мы переехали сюда из Загорска, в церкви устроили склад, иконы и храмовую утварь куда-то унесли. Во время учебы я тайком ездила в храм на службу.

В Балашихе я вышла замуж за Аршака, прожив с ним в любви и покорности более пятидесяти двух лет. (Перед кончиной мой муж попросил пригласить священника; чтобы тот присоединил его к православной вере, что и совершилось. Мы с сыном все годы просили его об этом. В момент миропомазания ему было дано имя Аркадий.) Семейным парам давали в общежитии комнаты на четверых, тогда помещение перегораживали – фанерой или с помощью занавески. После того, как мы расписались, нам также выделили комнату в общежитии на две семьи. Аршак нашел рейки, сколотил их и перегородил комнату, а через рейки перекинул обои, прикрепив их булавками. Получились две комнатки. При входе повесили простыню вместо занавески. За обойной стеной жила со своей бабушкой еще одна студентка. Муж ее бросил, перевелся в Тимирязевскую академию и нашел там другую женщину. Она очень переживала; я старалась как-то утешить ее, и мы жили с ней очень мирно и дружно.

Хотя жилось многим из нас трудно, но все же студенческие годы мы вспоминаем как счастливое время, жили мы весело и дружно. У нас были талантливые педагоги, замечательная профессура: занятия проводили светила мировой биологической науки. А сколько дружеских связей завязалось там, и эту дружбу мы хранили до конца. После начала Великой Отечественной войны институт перевели в Самарканд, а в 1943 году возвратили из эвакуации в Балашиху. Война разметала по свету всех наших дорогих друзей-соучеников. Но как только появилась возможность, мы стали находить друг друга, годами переписывались, ездили друг к другу в гости.
Каждый год во второе воскресенье августа выпускники нашего курса собирались у входа на ВДНХ. Заранее созванивались, заказывали зал в ресторане и сидели там, вспоминая прожитые годы. Интересно, что моего мужа узнавали все. До пятидесяти человек приезжало из разных городов. Останавливались на ночлег у друзей или в Балашихе – в институте знали о наших встречах и принимали тех, кто приезжал на ежегодный сбор. Но постепенно все меньше и меньше друзей приходило ко входу на ВДНХ, наше поколение переселялось в иной мир. Сейчас осталось совсем немного наших однокашников, но мы не забываем друг друга, перезваниваемся, пишем письма, продолжаем любить и верить…

Приведу сохранившиеся у меня стихи нашего сокурсника об этих встречах:

И как приятны встречи наши
На берегу реки Оки,
В Москве на выставке,
У Саши,
У чистенькой Пехры-реки,

И у Тамары в штаб-квартире
Зеленый огонек горит,
Соединяя воедино
Призывно нас к себе манит…

***

Воистину прекрасны встречи
Седых друзей давнишних лет.
И, обнимая их за плечи,
Мы говорим унынью «нет!»

Хоть груз годов гнетет нас долу,
Долой тоску, долой хандру!
Еще работаем мы в поле,
Рассвет встречая поутру…
(1984 год)

Еще мне хочется привести и эти строки:

И собирается теснее
Вся институтская семья…

Мы действительно были единой семьей и наша взаимная любовь и привязанность победили время…

НА УКРАИНЕ

Получив в 1940 году дипломы об окончании института, мы направились по распределению работать на Украину в совхоз «Каракуль-экспорт» Голопристанского района, Николаевской области. Раньше здесь была усадьба немецкого совхоза «Циммервальд». Немцы вырастили здесь лес, вокруг были чудесные сады. По указу правительства немцев выселили отсюда и организовали овцеводческий совхоз с элитным поголовьем, поставлявший пушнину на экспорт. Кроме того, в совхозе содержали и крупный рогатый скот (коров, волов). Мужа назначили главным зоотехником совхоза, а меня – зоотехником фермы. Поселились мы в хорошем просторном доме. В совхозе были выстроены дома для специалистов: в каждом проживало по две семьи, входы были отдельными. Правда, на нашей половине не было огорода.

Я быстро подружилась с местными жителями, стала учить украинский язык, выучила много украинских песен, очень они нравились мне. Но недолго длилось наше счастье на новом месте. Началась Великая Отечественная война, наступили долгие годы разлуки, скитаний, страданий.

В первые же дни войны мужу принесли повестку на фронт. Запрягла я в двуколку лошадь, на которой обслуживала фермы по зоотехнической работе, и повезла своего сокола в местечко «Голая Пристань». Аршак был очень подавлен. Я держалась, смеялась, успокаивала его, говорила, что буду ждать, что война скоро закончится, и мы обязательно победим и опять будем вместе. Постепенно он оттаял и успокоился. Он подарил мне две открытки, (которые храню до сих пор) с надписями: «Самому дорогому другу – жене от любящего мужа». В порту всех призванных погрузили на баржу, которая отплыла по направлению к городу Херсону. Я стояла на берегу, и лишь когда стало ясно, что с баржи не разглядеть лиц стоящих на берегу, зарыдала; все что сдерживалось в эти часы, вылилось в слезах. Долго смотрела я вслед уплывающему счастью и тихо плакала.